...Искусство — единственная серьезная вещь в мире, но художник — единственный человек в мире, никогда не бывающий серьезным. Оскар Уайльд
Видеть в жизни больше, чем бытие - идеал, красоту, небесный промысел - это одно составляет предмет Искусства
...Искусство, не имея никакой настоящей причины - может быть, есть самое очевидное доказательство бытия Бога. Мастер Каморки

2019/01/24

Как совок сделал из Шолохова классика «искусства хвалить начальство» и что об этом думают израильский литературовед Назаров (Бар-Селла) и русский литератор Быков

Быков всё не унимается. До какого-то времени ДБ был одним из немногих либералов, мирившихся с тем, что Шолохов - автор трёх своих романов. Но теперь и этот сломался. Какие вы все одинаковые всё-таки. Колобродов спокойно ответил. Про Шолохова, конечно, удивительно. Всякая тварь норовит укусить. Хотя: с Горьким разве не то же самое? С Аркадием Гайдаром? С Маяковским. Бывают такие судьбы. Более чем достойные люди. И менее чем достойные потомки. Да и современники иногда. Захар Прилепин


  Дмитрий Быков написал для журнала «Дилетант» (№ 1, 2018) очередное эссе о Михаиле Шолохове. «Очередное» — ​потому что в этом издании семь лет назад тот же автор опубликовал в той же собственной портретной галерее материал под аналогичным названием — ​«Михаил Шолохов» (№ 3, 2012 г.). Дабы не путаться будущим библиографам, сразу проясню: тогда речь шла о «Тихом Доне», сегодня — ​о «Поднятой целине». 

Шолохов беспокоит Дмитрия Львовича как-то особенно глубоко: начал он с эссе «Дикий Дон» в год столетнего юбилея Михаила Александровича — ​2005-й; затем, по собственному обыкновению, нашел донскому классику заокеанскую пару в лице автора «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл, а впоследствии даже сочинил роман «Икс», рассматривающий проблему авторства «Тихого Дона» в неожиданном, психологическом и отчасти клиническом разрезе. И это были любопытные, свежие, по-быковски провокативные тексты, но полные искреннего интереса к феномену Михаила Шолохова, писателя-коммуниста, рожденного русской революцией.
Бросается в глаза, прежде всего, эволюция взглядов популярного поэта и просветителя — ​как в отношении шолоховских текстов, так и пресловутой «проблемы авторства». И, увы, меняет позицию Быков, не исходя из индивидуальных творческих движений, а, скорее, в желании подогнать собственные сложившиеся взгляды под некий групповой стандарт.
В свое время иронически, хоть и не без оговорок, относившийся к ревизионистским конструкциям антишолоховедов (две смыкающиеся концепции: а) Шолохов — ​не автор «Тихого Дона»; б) Шолохов вообще ничего не писал, а был произведен в писатели советскими спецслужбами), нынешний Быков едва ли не кается в прежних заблуждениях: «Что сказать, дорогие товарищи: после тридцати лет, прошедших со времен легализации антишолоховской гипотезы в России, накопано много. Надо теперь обладать нешуточной храбростью, чтобы приписывать Шолохову его романы…».
Да, дорогие товарищи, что тут сказать, — ​принимая аргументацию антишолоховедов хотя бы в качестве гипотезы, Быков воспроизводит и соответствующий инструментарий — ​натяжки, фантазии, прямой произвол, насилие над реальностью. Что за «тридцать лет легализации»? Сомнения в авторстве «Тихого Дона» возникли в конце 20-х, в известной степени «легализовало» их письмо писателей-рапповцев (А. Фадеев, А. Серафимович, Л. Авербах, В. Киршон, В. Ставский) в защиту Шолохова в «Правде» в 1929 году — ​то есть не тридцать лет назад, а все девяносто. Работа «Стремя «Тихого Дона» И. Медведевой-Томашевской, с благословения А. Солженицына, опубликована в Париже, в 1974 году. Тоже своеобразный юбилей — ​45 лет… «Литературный котлован» Зеева Бар-Селлы, сообщивший направлению второе дыхание и свежие импульсы, напечатан в 2005 году.
Фейк-концепция «антишолохов» к собственно литературе имеет отношение довольно опосредованное. Тут, скорее, чистая политика, выразившаяся в идеологемах о тотальном всесилии спецслужб, художественном бесплодии революции и социализма, изначальной лживости всенародно признанных авторитетов.
Занятно и символично, однако, что «легализацию» Дмитрий Быков атрибутирует 1989-м — ​годом фактического сворачивания советского проекта.
Кстати, чаще всего упоминаемый Быковым, в качестве неформального лидера шолоховских ревизионистов, Бар-Селла — ​персонаж знаковый. Неплохой текстолог и выдающийся конспиролог, как все упертые фанаты моноидеи, зачастую не замечает разнообразных контекстов — ​исторических и попросту бытовых. Да и предмет многолетнего изучения знает выборочно, регулярно прокалываясь на принципиальных вещах. Так, в одном из интервью он называет ранний сборник Шолохова — ​«Лазоревые дали». Между тем сборники юношеских новелл назывались «Донские рассказы» и — ​внимание — ​«Лазоревая степь». Шолоховед любого лагеря должен, ночью разбуди, такие вещи знать.
Ну ладно, здесь оговорка, но вот сюжет значительнее. Быков в «Дилетанте» пишет: «…теперь и у «Поднятой целины» как будто сыскался подлинный создатель — ​Константин Каргин»...
...
«Особые заслуги» Каргина, как нетрудно догадаться, в том, что он «помог» Шолохову со вторым томом «Поднятой целины», вышедшим как раз в 1959 году. А что же первый том? Бар-Селла и Быков вслед за ним поспешно сообщают, что именно в начале 30-х у Каргина «исчезла повесть о коллективизации»…
И вот в эти неаппетитные сюжеты, отчасти напоминающие околохармсовские анекдоты «о писателях», отчасти — ​плохо проработанный исторический квест, мы должны верить? Или, как Дмитрий Львович, сокрушенно вздыхать: «совпадений много»… Да каждый блок из всех этих бумажных месопотамий рождает корпус нестыковок, противоречий и вопросов в тысячу раз больший, чем вся «проблема авторства» шолоховских текстов в целом. И экскурс этот мной затеян, чтобы констатировать печальную вещь: когда самостоятельно и ярко, пусть и не бесспорно, мысливший автор, смыкается с групповой (а по сути — ​сектантской идеологемой) и вдруг становится конфузливо-вторичен, он, в сущности, оппонирует не шолоховедам, но недавнему себе самому…
Соответственно, в том, что Дмитрий Львович сообщает нам о «Поднятой целине» много банального, хоть отчасти и верного. Быков использует свой (и не только) давний прием: «счас я вам тут наслесарю!», или, как говаривал Виктор Пелевин, «реально всё накрою и объясню». В смысле: поколения и миллионы читателей романа во всем мире смотрели в книгу, а видели… в лучшем случае роман о коллективизации на Дону, а вот подлинные смыслы и качество текста открылись только мне и сейчас…
Любезный Дмитрий Львович, да уже при первом, подростковом чтении юным людям ясно, что второй том ПЦ сильно уступает первому. То, что Быков называет «набором пестрых олеографических картинок» и оценивает соответствующе, я полагаю неким прообразом романа-комикса и поражаюсь невероятной стилистической продвинутости Шолохова. Равно как и умению найти ярких, с тех пор навсегда врезанных в народное сознание типов, как Давыдов, Нагульнов, дед Щукарь, Лушка, Дымок… Мысль Быкова о том, что «Поднятая целина» стала своеобразной матрицей, кладовой сюжетов и типажей для целых направлений, включая киношный и сериальный формат, тоже не нова — ​ваш покорный слуга ее не раз высказывал. Только для Быкова «Поднятая целина» — ​все равно «плохой роман с несколькими сильными кусками», я же полагаю: вещь, обнаружившая целые пласты национального бытия, плохой априори быть не может.
Дальше — ​понятно: «художественно исполненная агитка» и даже «искусство хвалить начальство в доступной для него форме». Если бы Дмитрий Львович сегодня перечитал роман внимательнее, обязательно нарвался бы на сюрприз: целый ряд партийцев и, скажем, сотрудники ОГПУ описаны Шолоховым без всякой симпатии, с мрачноватой достоевской амбивалентностью. Даже не потому, что враги, а оттого, что — ​чужие. Все дикости раскулачивания Михаил Александрович подробно описал, и, очевидно, не с умыслом «фиги в кармане», но следуя собственным представлениям о правде и художественности.
С наличием и реализацией социального заказа спорить бессмысленно, он был, но Быков не задается вопросом — ​а насколько практика модернизации русской деревни была органичной для самого Шолохова? Он, знающий этот отнюдь не идиллический уклад изнутри, вполне мог ощущать себя не только союзником большевиков, но и наследником великой русской литературы в лице Чехова, Толстого и Горького, много писавших о страшных и зверских сторонах косного крестьянского быта…
У Дмитрия Львовича в потоке привычных для него клише о возможности или невозможности «настоящего» романа о коллективизации вдруг появляется любопытная мысль. Цитируя письма Шолохова, адресованные Сталину и рассказывающие о перегибах коллективизации на Дону (отчаянные, мощные документы эпохи, где и храбрость, и высокое человеческое достоинство автора), Быков рекомендует: «Издавать его (второй том «Поднятой целины». — ​А. К.) следует только вместе с письмами к Сталину и его ответами».
Как бы впроброс высказана очень дельная и здравая идея — ​разрушающая, кстати, антишолоховедческие мусорные фантазии. (Письма Сталину тоже не Шолохов писал, а ОГПУ?). Впрочем, тут плюй в глаза — ​не удивлюсь, если расторопный Бар-Селла вскорости предъявит нам тайного эпистолярного гения, смельчака и народного заступника.

Шолохов и дилетанты

Рекомендации Мастера Каморки:

Захар Прилепин создает общественное движение «За Правду»