...Искусство — единственная серьезная вещь в мире, но художник — единственный человек в мире, никогда не бывающий серьезным. Оскар Уайльд
Видеть в жизни больше, чем бытие - идеал, красоту, небесный промысел - это одно составляет предмет Искусства
...Искусство, не имея никакой настоящей причины - может быть, есть самое очевидное доказательство бытия Бога. Мастер Каморки

суббота, 11 января 2014 г.

Путь в монастырь. Монахиня Тавифа (Федорова)



Введенский женский монастырь считается «сестрой» Тихвинского Богородичного Успенского монастыря, с которым был основан одновременно, по указу Ивана Грозного от 11 февраля 1560 года новгородским архиепископом Пименом. История монастыря становится известной с начала ХVII века, когда сюда в 1604 году переселились из Горицкого Воскресенского монастыря инокиня-царица Дария — четвертая супруга Ивана Грозного, и две её племянницы — княжны Леонида и Александра Григорьевны Гагарины.
Во время польско-шведской интервенции Введенский монастырь подвергся разорению со стороны литовцев и шведов.
В конце XIX — начале XX века, Введенский монастырь входил в число двенадцати богатейших монастырей Российской империи, с капиталом свыше 100 тыс. руб.[5]

После революции советская власть разместила в монастыре детскую колонию и ряд нецерковных учреждений. Сёстры обители некоторое время находились в монастырских зданиях вместе с вселившимися туда новыми поселенцами. В 1929 году монастырь был окончательно закрыт; игумения Иоанникия осталась жить в Тихвине и была расстреляна в ходе большого террора.
В советское время, собор превратили в спортивный зал, в притворе разместили раздевалки, а в алтаре устроили баню, душ и туалет[7].
В конце 1980-х годов монастырь решили реставрировать: в документах КГИОП Ленинградской области имеются разработки проектных предложений по реставрации архитектурного ансамбля Тихвинского Введенского девичьего монастыря от 1988 года с указанием противоаварийных работ на 1990 года, однако они проведены не были.
25 декабря 2009 года принято решение Священного Синода Русской Православной Церкви об открытии Тихвинского Введенского женского монастыря. Настоятельницей монастыря назначена монахиня Тавифа (Фёдорова)[10].
29 сентября 2011 года настоятельница Введенского монастыря монахиня Тавифа (Фёдорова) возведена в игуменское достоинство[11].

–  Матушка Тавифа, скажите, как Вы пришли в монастырь?
– Я шла к этому целенаправленно. Размышляла, читала Библию, творения святых, и приняла осознанное решение.
Мой монашеский путь начинался в другом монастыре. На взрослом этапе свой жизни я  пришла к выводу, что не понимаю людей, их образ жизни. Я чувствовала во всем какую-то несогласованность. Хотелось научиться жить, осознавая, что делаешь. Решила: «Если я по-человечески не умею жить, надо учиться жить по-Божески». Это меня привело в монастырь. Я приехала посмотреть, на что это похоже, мне предложили остаться, и я осталась.
– Человек, не знакомый с монашеской жизнью может представлять ее только схематично. С одной стороны, монастырь – это ангельское место, обитатели которого служат Богу постом и молитвой, с другой стороны, по публикациям в светской прессе складывается впечатление, что монастырь – царство тиранического произвола настоятеля или настоятельницы, авторитарно управляющих своими  подчиненными. Хочется из первых уст узнать правду о том, что такое монашеская жизнь на самом деле.
– Все уста, которые будут говорить об этом, всегда будут первыми. Потому что, сложности, конечно, есть. Первая – та, о которой писал еще Антоний Великий – сложность отречения от мира. Первая ступень. Кто не прошел эту ступень, а проходят далеко не все, даже те, кто остается в монастыре, тому очень трудно.
– Что значит – отречься от мира?
– Вы уходите от своей прошлой жизни. Полностью. Переходите совершенно в другую семью – в семью духовную, живущую по иным законам, которым надо подчиняться. В каждом монастыре, конечно, свои законы и правила, и они, в общем-то, достаточно милосердны. Но когда человек не может преодолеть свои привычки и умствования, тогда и происходят срывы. Чем моложе человек, уходящий в монастырь, тем ему легче.
Привычки  ведь укореняются, а к сорока годам становятся стилем жизни. Я думаю здесь –  тот порог, что препятствует человеку остаться в монастыре. Мешает привязанность к чему и к кому угодно: к маме, к папе, к своему образу мышления, а это все надо менять.
Человек меняется не сам по себе, а благодаря подчинению монастырской форме жизни. Конечно, это трудно. Решение уйти в монастырь должно быть осознанным. Осознать же необходимость отказа от всего нелегко.
Первоначально, по древним канонам, послушник должен был оставаться в послушании минимум три года. Наверное, этот срок и давался человеку для того, чтобы преодолеть этот барьер привычек.
– Бытует мнение, что  человек уходит в  монастырь от несчастной любви, от каких-то скорбей. Так ли это?
– Я ушла от любви к Богу. Захотелось жить как можно лучше. Что как не Божья семья научит лучшему? Реализовалось ли это или нет, Господь ведает.
– Возможно ли в наши времена найти  себе духовного наставника?
– Явно или косвенно, наставник всегда есть. Первый наставник – Господь, Который наставляет, конечно, и через людей. Вспоминаю матушку Феклу, Царствие ей небесное, первую настоятельницу нашего монастыря. В мужском монастыре, к которому прикреплена наша обитель, тоже есть наставник – духовный отец.
Наставником вообще является наше сердце: оно же отбирает нужные нам жизненные позиции. Бывает, ведь, что к какому-то наставнику душа не лежит, и сердце сопротивляется, зовет к другому.
Основная  мысль в том, что одного единственного  наставника нет. Я бывала и у старцев – у о.Николая (Гурьянова), например. К старцам ведь приезжаешь всегда за каким-то конкретным советом, а что еще из этой встречи вынесет твое сердце, что отложится в нём от встреч с дивными людьми – уже другое дело. Господь милостив и, конечно, я встречала много замечательных людей.
–С  кем чаще Вас сталкивает жизнь: с духовными или со светскими людьми?
– А светские люди – тоже духовные. Жаль только, что вы еще не монахи. Потому что лучший образ жизни – монашеский. Ну почему так тяжело преодолеть эту первую ступень?! Мне тоже было очень тяжело. Я очень болела, очень страдала, но все-таки пришло осознание, что единственная правильная форма жизни – это жизнь в Боге, в монастыре.
– В чем же сложность первой ступени? Ну, переехал на другое место, не лишился всего окончательно. У монахов тоже есть какие-то вещи, кровать, как у простого человека, в конце концов. Что же меняется?
– Всё меняется. Люди другие. Взаимоотношения между ними тоже другие. Строятся они на Божией истине. А Божию истину каждый видит по-своему. Два монаха могут иметь разные жизненные позиции. Один другому может сказать такое, что тому не понравится. Монах, правильнее сказать послушник, потому что речь идет о первом этапе монашеской жизни, воспринимает всё очень болезненно. Сначала говорит и думает: «Ой, я так всех люблю, все такие хорошие». Потом же, часто бывает, это сменяется прямо противоположным настроением: «Всех ненавижу, и в том, что я стал испытывать к людям ненависть, виноват монастырь».
Но не монастырь в этом виноват, это внутреннее устроение человека показывает, что он еще не победил себя до конца. Мир-то вокруг не изменился.
В монастыре  такие же живые люди, и каждый обязательно проходит эту первую ступень отречения. Прошел человек, или не прошел, а ты с ним сталкиваешься. Причем всё это прячется у него внутри. Внешне, казалось бы, всё очень вежливо, красиво, культурно, а внутри – полное несогласие.
Остановитесь  и поразмышляйте минут пятнадцать о том, что для вас значит уйти в монастырь. Надо всё забыть: маму, дом. Готовы ли вы к этому?
– Но забыть ведь не значит перестать общаться?
– Нет, конечно, но совершенно другая форма общения. Моя мама чуть не умерла от горя, когда я ушла в монастырь. Это сейчас она счастлива и рада. Года два назад она уже сказала мне: «О лучшей жизни для тебя я и не мечтала». Поначалу она была в ужасе.
Она была крещеной, их семья тайно ходила в храм, но не скажу, что вера ее была глубока, потому что если бы она по-настоящему верила, то сразу бы меня поняла.
– Потребовалось много времени?
– Для нее это стало ударом. Она поняла все слишком буквально: я от нее отрекаюсь, отказываюсь. Лишь через несколько лет она убедилась, что это совершенно не так. Она может иногда приехать ко мне в монастырь, но ненадолго. Ей не перейти порог отречения, эту первую ступень.
– Сейчас стало больше или меньше людей, готовых уйти в монастырь? В 1990-е был всплеск интереса к вопросам веры и многие потянулись в храмы и монастыри, но кажется, что побеждает материализм и рационализм.
– Не знаю. Наверное, мы слишком хорошо живем. Когда на Руси начали развиваться монастыри? Во время татаро-монгольского ига. Куда деваться? Богу молиться, потому что вокруг жуть что происходит. Вот в такие скорбные времена, в XVII веке, во времена нашествия шведов, поляков, люди уходили в монастыри, потому что понимали, что свои грехи можно только вымолить. Великая Отечественная война тоже показала, что пока люди не обратились к Богу, победы им не видать.
Развлечения любого плана, конечно, сильно действуют  на душу. Как все бросить, если я еще не наигралась и не напелась?
– Может быть, некоторые откладывают уход в монастырь на будущее. «Вот вырастут дети…»
– Хорошо бы, если так. Потому что лучшие княжеские семьи именно так воспитывались. Они выращивали детей и уходили в монастырь. В них это закладывалось с детства.
ЧТО ЗНАЧИТ БЫТЬ МОНАХОМ?
– Но почему же нельзя оставаться в миру, ходить в храм…  Зачем нужен монастырь?
– Монах в миру – это все-таки не серьезно. Монах должен пройти школу духовной жизни, созданную веками.
– Хоть и сказано, что монах, от слова «монос» – один, при этом ему нужна духовная семья?
– Монах должен воспитываться монастырскими условиями. В монастырь сначала все приходят трудниками и трудятся какое-то время. Сначала ты – трудник, потом послушник, инок, монах. В послушниках можно всю жизнь отходить.
– Чем послушник отличается от трудника и инока?
– Он еще не дал монашеских обетов. Он может безболезненно для себя принять решение вернуться в мир. Один мой знакомый священник сначала жил в монастыре, думал принять постриг, но потом ушел в мир, женился и стал священником.
Монах себе такого позволить не может. Если он уйдет из монастыря, то священником ему не бывать – его просто не возьмут, потому что дав один серьезный обет, с дороги не сворачивают. Можно ли родить ребенка и отказаться от него? Вроде можно, а вроде и нет. И это «нет» сильнее. Если монах откажется от своих обетов, последствия будут серьезными. Причем не только для него. Он несет ответственность не только за себя. Есть же монахи, которые ушли в мир. Всей своей последующей жизнь они пытаются убедить себя и окружающих, что поступили правильно. Очень активно стараются убеждать.
Такие люди, конечно, несут очень плохую науку в мир. Они ведь уходят не от покаяния, не от осознания, что слабы и не выдержали тягот монашеской жизни. Увы, они признают не свое недостоинство, а недостоинство других. Вообще-то у нас в Православии не принимается такая точка зрения. Всегда я виноват, а не другие. Сначала и прежде всего я виноват, а что до остальных – Господу виднее.
Это большая  проблема. Человек уходит из монастыря, его уносит оттуда обида, что-то он не понял. Как правило, человек не способен в этом состоянии обвинять себя. Может, конечно, согласится, что сам не прав, но остальные все равно кажутся ему хуже.
– Можно сказать, что любого человека, мирянина ли, священника ли, монаха уносит из Церкви обида. Бабушка у подсвечника одернула, жена не дает нормально поесть в посту…
– Несерьезно все это. Помоги, Господи, им обратиться к покаянию.
– Действительно, сейчас появилось много «истинных церквей» и священников, публично обвиняющих Русскую Православную Церковь в разных грехах. Такие люди хорошо эрудированны, ведут активную жизнь, выступают в СМИ, у них есть свое мнение по любому вопросу. Отделить правду ото лжи очень сложно.
– Правда – в Евангелии, надо только внимательно его читать. Там все написано. Конечно, надо в своей православной вере быть грамотным. Я рада, что поступила в православный университет, потому что изучение богословских наук дает хороший, твердый багаж. Зная догматы веры, понимаешь почему от них нельзя ни отступить, ни на шаг отойти.
Часто люди, считающие себя православными, почему-то полагают, что можно куда угодно зайти и заглянуть. Почитать, например, кришнаитскую книжку. Одно наслаивается на другое. Начинаешь говорить себе и другим: «Ой, а там тоже хорошие люди! Они бедным помогают!» Там можно уйти совсем далеко, с этого и начинается отступление от православной веры.
– Поступление в монастырь похоже чем-нибудь на поступление в вуз? Разве что нет сдачи экзаменов…
– Вообще-то есть. Сначала присматриваются к трудникам: хорошо ли человек трудится, мог бы он по своему складу остаться в монастыре. Бывает, что человек сам об этом еще не задумывался, просто приехал по какой-то причине пожить в обители. Если ему предлагают остаться, значит, показал себя с хорошей стороны, прошел негласный экзамен, значит он подходит для лучшей монастырской жизни. Ему предлагают остаться, и он соглашается – еще один экзамен сдал. Не соглашается – не означает, что не сдал экзамен. Сдал, но иначе.
Вот он становится послушником – значит он готов идти к монашеству. Вот так мы экзамены и сдаем. Но самый важный экзамен – на постриге. Вы присутствовали когда-нибудь при постриге, когда даются монашеские обеты?
– Разве мирянину можно присутствовать при этом?
– Можно. Если воля Божия так складывается, то люди попадают на постриг. Волнующее, удивительное Таинство. Это как экзамен: постригаемому задают вопросы, а он отвечает на них положительно. Обещает молиться, трудиться, вести безбрачный образ жизни. Дальше экзамен – вся жизнь.
– Не стоит рассчитывать, что монах – человек с постоянной улыбкой на устах?
– Монах – это реальный человек, у которого реально тяжелая жизнь. У монаха могут быть серьезные внутренние проблемы, потому что он постоянно ведет борьбу. Представляете, как тяжело побороть в себе страсти? Это колоссальный труд. Попадет к такому человеку мирянин, думает, что перед ним уже просвещенный старец, а тот сам погружен во внутреннюю брань.
– Мирянину, который сталкивается с такими проявлениями, надо помнить, что перед ним – не достигший святости старец, а человек со своими искушениями?
Это ведь первое обвинение  аргумент, которое  светский человек  предъявляет Церкви в свое оправдание: «Видел я ваших  монахов и священников. А вот они…» и далее по списку. 

– Я-то с этим не сталкивалась. Допустим, мы побеседовали с мирянином-посетителем, но я же не знаю, с чем он от меня уходит. Он может поделиться потом своими ощущениями и впечатлениями с вами, с соседом, со всем миром, но не со мной. Пришел бы он ко мне и сказал открыто: «Ты заблуждаешься». Но такого не происходит.
ЖИЗНЬ В МОНАСТЫРЕ
– Идет ли в монастырях свой образовательный  процесс – в виде совместного чтения Евангелия, например?
– Не знаю, как в других монастырях, могу рассказать о нашей обители. Мы стараемся читать вместе Писание. Великий пост обычно мы проводим в молитвах, а между ними читаются поучения Федора Студита. Очень плодотворное чтение. Федор Студит закладывает в нас любовь в его знаниям. Каждый год мы повторяем эти чтения и с радостью его слушаем. Эти короткие поучения настолько нас обогащают.
Мы слышим одно и то же слово, но каждый воспринимает его по-своему. В одной и той же проповеди каждый человек услышит что-то свое, но это же нас и объединяет.
Человек же должен хотеть слышать. Если он не хочет  слышать, если внутри что-то мешает, он будет вертеться, думать о своем. Так нерадивый ученик на уроке в классе формально присутствует, но отсутствует. Может быть и такое.
– Вы говорите, что  монастырь – это семья. Что это для вас значит? 
– Я только недавно поняла, что мы в нашем монастыре все очень друг друга любим. Конечно, делаем и замечания. Света, которой сейчас 13 лет, очень обижается: «Вы меня не любите…» Взрослые ничем в этом плане не отличаются, у ребенка только привычек меньше плохих, вот и все.
Я поняла, что мы друг друга любим. Не так, что все согласны простить, а какой-то другой любовью. Мы друг другу нужны. Вот в семье разве муж и жена прямо так уж друг друга любят? Нет, семья проходит определенные этапы становления, и через много лет супруги наконец понимают, что они действительно любят друг друга. Так и в монастыре. Сестры мои с большой радостью помогают мне все делать. Бывает, могу и рассердиться на них, но это нормально. Даже ребенок может на маму рассердится, но любовь-то от этого не исчезает.
Любить – не цветочки дарить постоянно, а понимать ради чего мы живем. Все осознают, что живем мы ради Христа. Это внутреннее понимание и дает любовь. В главе семьи-то кто? У нас Отец – Бог. Заступница – Матерь Божия. Духовные связи очень сильны.
Если  человек зациклится на своей привычке, то он отступается. Христос-то и реален и нереален. Бог сотворил мир видимый и невидимый. Туда просто так не заглянешь, только чувствуешь по каким-то необыкновенным событиям или по вере своей. Поэтому верить – так трудно.
– В чем заключается монашеская жизнь в вашей обители? Много труда и молитвы?
– Много любви к Богу. Именно она и дает возможность остаться в монастыре. Иногда эта любовь даже не осознается. Я разве думаю каждую минуту о том, как я люблю Бога? Нет, конечно. Но любовь к Богу, в Божией Матери, к святым – это самое главное. Она и оставляет в монастыре. Когда она становится главной, тогда слабеют и привычки, и привязанность к миру… Надо возлюбить Бога, а после этого и ближнего возлюбишь. Все держишься на любви к Богу.
– Каков распорядок жизни в монастыре?
– Не знаю, как в других местах, но у нас нет халтурщиков, у нас такие не задерживаются. Но нет и жесткого следования распорядку. Установлено, например, время общей молитвы в 7 часов, все это знают и стараются ее не пропустить. Если человек не может прийти на общую молитву – значит, у него есть на то причина, о которой мы потом узнаем. Кто-то может и проспать – все же живые люди. Дети, например, выспятся и сами идут в храм.
– Матушка Тавифа, расскажите, пожалуйста, подробнее о вашей обители.
– Тихвинский Введенский женский монастырь находится в городе Тихвине Ленинградской области. Эта многострадальная обитель создана в 1560 году по указу Ивана Грозного, когда были учреждены сразу два монастыря: мужской и женский.
Монастырь находится в старой части города, практически на въезде в город.
Третьей настоятельницей в Введенском женском  монастыре стала четвертая супруга  Ивана Грозного Анна Колтовская, в  пострижении монахиня Дарья. Перед смертью она приняла схиму, мы ее поминаем как схиигумению царицу Дарью. После ее правления монастырь стал называться Царицыным монастырем. В 7 километрах от монастыря находится Царицыно озеро, куда игумения Дарья вместе с сестрами и всем хозяйством уходила из обители во время нападения шведов. Монастырь тогда был полностью разорен. Потом когда войска ушли и наступил мир, сестры вернулись и начали отстраивать каменный монастырь.
12 лет я подвизалась в скиту под Тихвином, а в прошлом, 2008 году владыка Санкт-Петербуржский и Ладожский Владимир благословил восстанавливать этот монастырь.
Сестер  у нас семь человек. Сейчас монастырь  находится в очень тяжелом  состоянии – нам передали только один храм во имя Святой Екатерины  и мученицы Августы, да и то в аренду на один год. Также мы арендуем одну квартиру площадью 25 м2, но благодаря тому, что у нас есть достаточно благоустроенный скит в 35 километрах от монастыря, мы можем жить там, по очереди приезжая в монастырь.
– Много к вам приезжает светских людей?
Много, но поскольку у нас самих места  нет, по предварительной договоренности можно остановиться в мужском  монастыре рядом с нами. А к  нам заезжают, посмотрят на развалины, посочувствуют. Они ведь надеялись  увидеть красивый монастырь, а перед ними – груда развалин. Еще работать и работать. Кто-то, конечно, и помогает потом.
– Как движутся дела с возвращением монастыря  Церкви?
– К нам приезжают разные журналисты, да и по телевизору показывали наше неустройство, владыка Владимир написал по моей просьбе письмо губернатору области, но получил весьма некорректный ответ, правда не от губернатора, а от местных муниципальных властей.
– У них свои виды на монастырскую собственность?
– Монастырь занят несколькими организациями, в частности одним из корпусов распоряжается мэр города. Там, в настоятельском корпусе, действует зал восточных единоборств. Недавно они хотели выставить его на аукцион и откупить, но три православных организации узнали об этом и тоже вступили в аукцион.
Я написала им письмо-требование не выставлять наше здание на продажу. Все вместе это  сработало, и здание с аукциона сняли. Центральный собор занимает спортивная школа с сауной в алтаре, на территории монастыря режут металл… С  другой стороны, за нас уже вступился Комитет по государственному контролю, использованию и охране памятников истории и культуры, который со своей стороны будет воздействовать на муниципальные власти. Нас поддерживает и Санкт-Петербургский Благотворительный Фонд «Новомучеников и исповедников Христовых».
– То есть вместо тихой  монашеской жизни  вам приходится сражаться  с властями?
– В общем да. Зимой нам отрезали свет, и мы смирялись в этих условиях. Служащий у нас отец Алексей замерзал в алтаре и бегал греть руки к буржуйке. Но мы выстояли, благо зима оказалась относительно теплой. Только один раз пришлось служить при 27 градусах мороза.
– Но сестры живут в  скиту, а не в монастыре?
– Мы мигрируем – постоянно кто-то находится в монастыре, а кто-то в скиту. Потому что в скиту хозяйство: коровки, курочки. В скиту у нас три храма. Пока мы называемся даже не монастырем, а Сестричеством Тихвинского женского монастыря и приписаны к мужскому монастырю. Нас расширили, дали такое послушание – восстанавливать монастырь. Святыни российские должны действовать и жить. Сейчас я учусь на заочном отделении Свято-Тихоновского гуманитарного университета и пока сдавала сессию, побывала в паломнической поездке в Переславль Залесский. Из 14 монастырей в нем осталось 4 действующих обители, но какие они замечательные! А какая Москва святая! Я сталкиваюсь в Москве только с самым лучшим: с храмами, монастырями. Конечно, надо восстанавливать и подымать наши святыни. Даже с точки зрения неверующего, но культурного человека это очень важно: у нас ведь прекрасная архитектура, удивительные  произведения искусства созданы церковными мастерами.
–  Почему вы, настоятельница монастыря, решили учиться  в университете?
– В этом Божий промысел. У нас на воспитании находятся трое детей, и сестры говорят: «Матушка, надо учиться». Я согласилась и искала какие-нибудь подготовительные катехизаторские курсы, но в газете попалась объявление о дополнительном наборе на педагогический факультет ПСТГУ. Так за одно лето все сложилось: и дети появились, и учиться пошла.
– Как к вам попали девочки?
– Нам постоянно привозили больных мальчиков, но мальчикам у нас, в женском монастыре, не полезно. Потому что мы их разбалуем, чисто женское воспитание на них влияет плохо, у нас даже к мужскому труду женское отношение.
Но у нас все равно подолгу жили мальчики, а потом кто-то обратился к нам с просьбой срочно принять одну девочку, чтобы ее не увезли за границу. Для этого нужно разрешение опекунского совета, и пока мы собирали документы, девочку, к сожалению, увезли. Но мы почти все подготовили, поэтому решили: «Значит, возьмем другую». Оказалась, что «другая» не одна, а с сестрой. Так они у нас появились.
Еще одну девочку привез отец. Девочка прошла очень тяжелую жизненную школу. Ей было 2 года, когда родители развелись. До 8 лет ребенка воспитывала мама, которая потом попала в тюрьму. Девочку отдали в детский дом, но отец нашел ее, забрал к себе… и столкнулся с теми привычками, которые она накопила. Отцом он стал хорошим – возил ее по монастырям, в итоге они попали к нам. Привез ее к нам на лето, да так они и остались.
Мы ее взяли, намучались. Все стало пропадать. Сначала списывали на случай, но оказалось, что все сложнее. Мы долго  думали, как ее изменить, чтобы она перестала воровать. Однажды я с ней серьезно поговорила и она сказала, что хочет измениться и перестать красть. Она действительно сумела отказаться от своих привычек. Видимо к добру ее душа тянулась сильнее. Сейчас мы ей полностью доверяем.
– Почему отец отдал ребенка на воспитание в монастырь? 
– Он привез ее на лето, но потом мы сказали ему, что двух месяцев мало. Побудет она в хорошей обстановке, а потом все вернется на свои круги. Поэтому мы предложили ему остаться. Батюшка нас поддержал, сказав, что ей надо пожить в таких условиях несколько лет, чтобы измениться. Так они приняли решение остаться у нас подольше.
Опять наш разговор возвращается к привычкам. Если бы к нам попал 20-летний человек, вряд ли бы он смог так быстро перебороть свои привычки. Важно ее собственное желание, ее осознание. В 11 лет такое может быть. Это удивительно.
ЧТО МЕШАЕТ УЙТИ В МОНАСТЫРЬ?
– Какие привычки мешают человеку уйти в монастырь?
– «Люблю маму больше всего на свете». Не Бога, а маму. Об этом и написано в Евангелии: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня». (Мф., 10, 37).
Что возвращает в мир? У бабушек, например, отговорка: «Надо внуков воспитывать». Сколько женщин могло бы быть в монастыре, сколько одиноких в миру живет! Но все боятся трудностей монашеской жизни. Трудность же заключается только в том, чтобы любить Бога больше всего земного.
– Какие привычки больше всего мешают нам, мирянам, в нашей жизни?
– Самомнение. У мирян это особенно развито. Каждый мирянин, как правило, умнее Бога. Он лучше знает, он все сам видел. Собственное мнение – это то, от чего надо отказаться. В Православии это называется гордыней.
Я как  раз думала сегодня, что, наверное, нет  ни одного монаха или монахини, при встрече с которыми я бы стала спорить. Мы никогда не спорим, мы можем вести диалог. Каждый может остаться при своем, но спора не будет. Мирянин не таков – он довлеет своим мнением. Диалог не с каждым мирянином можно вести. Обычно мирянин старается доказать свою позицию. Монах – нет.
Наверное, это и есть основная причина, почему миряне не остаются в монастыре. Там должны услышать их позицию, а это совсем неверно. Ты должен терпеть, никто тебя слушать не обязан. Можешь все выложить тому духовному лицу, к которому ты приставлен, и, может быть, тот тебе все объяснит.
– Но что человек получит, отказавшись от этой самости, своего мнения? Мы же эгоисты, нам нужно что-то получить взамен.
– Спасение души. И обретем сразу весь мир. Я бы несколько лет назад не зашла в кафе, в котором мы сейчас разговариваем, потому что чувствовала бы неудобство. Сейчас мне все равно. Я могу быть везде. «Монаху везде место» – такие слова я услышала на Голгофе в Иерусалиме. Господь ведь везде. Важно то, какая я.
– На Голгофе в Иерусалиме?
– На Воздвижение в Храме Гроба Господня служил Патриарх, собрались тысячи людей и все стремились попасть к Голгофе, а у меня получилось само собой там оказаться. Вскоре монах грек начал всех прогонять, потому что приближался Патриарх. Я вообще человек покладистый, но тут прижалась к мраморной колонне, чтобы не попасть в толпу и почему-то на меня этот грек не обратил внимания. Тогда-то я услышала голос со стороны, кажется, тоже монахини: «Матушка, не волнуйся, монаху везде место. Будешь сегодня с Патриархом на Воздвижении».
Наша  пятилетняя Даша спросила как-то меня: «Матушка, а когда мы поедем на Голгофу, мы там Бога увидим настоящего?» Очень ей хочется Настоящего. Раз помогает, я должна его видеть. Мне ей не объяснить в силу ее малого возраста, что Бог видим и невидим. Бог везде и сейчас. У кого-то из святых я прочла такие слова: «Если здесь нет Бога, как я могу здесь находится? Значит, Бог здесь есть».
Просто  человек или осознает это, или нет. Кто-то работает, кто-то стенку подпирает, кто-то вышел покурить… А Бог-то все равно есть, и только этот человек на секунду подумает, что Господь все видит, сразу и произойдет какое-то чудо.
– В Вашей монастырской жизни чудо – это встречи с какими-то людьми или неожиданная помощь?
– Все – чудо. Чудо то, что Господь меня просветил и я могу мыслить. Это велие чудо. Хорошо бы со всеми людьми такое чудо произошло и все захотели жить по Богу, уйти в монастырь. Это самое главное чудо. А вообще в монастыре все живут чудом. Все это осознают: без чуда невозможно жить. Чудо – это реальность нашей жизни. Совершенно естественное наше состояние. Для мирянина и человека непросвещенного чудо – это какое-то необыкновенное событие, а для нас чудо – это норма жизни.
Вы же ходите в храм и у иконы что-то с вами происходит. Это же чудо. Кто-то радуется: «Господь услышал, у меня сын сдал экзамен!» Для нас это в порядке вещей, поэтому мы и говорим: «Иди в храм перед операцией, беги скорее, благословись!» Посмотришь потом – все нормально, и операция не нужна.
Монах в этом чуде просто живет. Для него оно более реально, чем для  вас, потому что мы все время в храме пребываем. Монастырь – это место особой благодати. Вы, миряне, должны по временам уходить из храма, проводить время в своей квартире и т.д. По временам только попадаете в храм или монастырь, поэтому для вас ощущение чуда иное.
Лучше монашеской жизни ничего нет. Зачем  бы я стала монахиней, если бы не считала, что лучше этого ничего нет? Надо стремиться к лучшему. Я  считаю, что лучшая форма жизни  – в монастыре.
Нам, монахам, пребывать в миру тяжелее, чем вам находится в монастыре. Мы постоянно находимся в структуре благодати. Вы это умом осознаете, понимаете, но вам легче оставаться в миру, посещая церковь по праздникам. Мы же там – все время.
Ни за что не согласилась бы сейчас жить в квартире. Конечно, как Бог даст, но так хочется постоянно видеть перед собой что-то Божие: купол храма, даже забор монастырский.
Хорошо  бы, чтобы все захотели постоянно  жить в этой благодати, а не только соприкасаться с ней изредка.
– Надо нам хотя бы со своего прихода начать…
– Конечно. Ходит человек в храм – дай Бог, чтобы в нем воспиталось это чувство благодати, стало для него необходимым, а не перевесила своя квартира, своя жизнь. Это и мешает. Это и есть привычка.
– То самое «имение», которое так тяжело продать. 
– Подвижники, жившие в пустыне, как, например Антоний Великий достигали высшей степени благодати, и, общаясь с Богом напрямую, преодолевали все свои внутренние нестроения.
– Очень сложно понять такой максимализм.
– Сначала нужно уйти в монастырь, а уж потом попытаться понять это. Раньше же существовала в России традиция мирянам уходить в монастырь на год, а потом решать, возвращаться в мир или нет. Это замечательная традиция. Всего лишь год жизни – но там все сразу и определится.
– Сказать честно, я не знаю, что бы я  сказала своей  дочери, если бы она собралась в монастырь.
– Это жизненная позиция глубокой веры в Бога, которую уже ничто не перевесит, поэтому человек и остается в монастыре. При этом он может быть кем угодно: нравится окружающим или не нравится, совершать любые поступки, но у него есть глубокая вера  в Бога.
ЖАЛЕТЬ  ИЛИ СПАСАТЬ?
– Если же кто-то из наших читателей склоняется к уходу в монастырь и решил попробовать, с чего ему нужно начать?
– Тут ведь готовых рецептов нет. Как Господь управит. Если человек хочет от старца получить благословение – пусть идет к старцу. Не буду никому навязывать свое мнение, потому что личное решение – у каждого свое. Пусть узнает всё сам.
В прошлом году мы поехали с одной однокурсницей в Оптину пустынь. Она сказала мне: «Никто мне не нужен, ухожу к тебе, матушка, в монастырь». Пробились мы к старцу Илие, он ее и остановил.
У меня в университетской группе многие так поначалу решали: «Ухожу!» Но все-то привыкли на московские монастыри смотреть, а у нас – совсем другое. У нас развалины, у нас холодно и сыро, за собой нужно горшок выносить.
Года  три назад я познакомилась  с женщиной, кандидатом наук, приехавшей к нам на лето потрудится. В прошлом же году созрело желание создавать школу для девочек – вопрос, где и как их учить, встал очень остро. Я вижу, что та женщина – человек умный, спокойный, и предложила: «Бросайте свою науку и приходите к нам в монастырь директором будущей школы».
Сейчас  она послушница. Возраст, конечно, приличный, но это готовая монахиня. У нее чистая биография без каких-либо поисков и колебаний. Человек родился, закончил школу, институт, в этом институте вел научную работу, защищался, а потом ушел в монастырь. Воспитала при этом еще приемную дочь. Бывают же такие! Человек совершенно чистой жизни. Она совершенно сознательно ушла в монастырь, потому что она цельный. В ее возрасте обычно люди не такие. Таких, кто прожил жизнь так чисто, очень мало, они как бриллианты сверкают среди нас. Она всю жизнь занималась наукой: молчаливая и абсолютно лишенная лукавства. Мирские перипетии ее совершенно не коснулись.
Она говорит: «Я понимаю, что в 60 лет меня никто  никуда не возьмет». Я возьму, потому что ее душа готова. Она хочет  быть в монастыре. Она терпелива, в любое время ее могут куда угодно послать, и она не задаст никаких вопросов, не выскажет никаких претензий.
Посмотрим, что будет перед постригом  – в беседе все выяснится. Для  нее, конечно, это событие колоссальное. Я бы постригла ее в схиму, но все равно надо испытать. Это тоже экзамен. У нас, у монахов, вся жизнь – экзамен.
Сколько человек до нее ушло! Побудут послушницами две недели, и разобиделась уже батюшка не такой, и все не так, и любви у вас нет. Какой любви человек ищет? Такой, какой ему хочется?
– То есть, хотя Вы и призываете всех в монастырь, но возьмете не каждого. 
– Да человек сам не останется. Из всех, кто говорит, что хочет жить в монастыре, потом большая часть уходит.
– Поэтому и боятся идти – силенок то маловато.
– Надо не силенки оценивать. У меня тоже сил немного. Если оценивать свои силы – точно не стоит идти, ни в коем случае. Тут воля Божия.
Я же не дам никому в 60 лет таскать кирпичи, а если нужда заставит, то попрошу хотя бы не надрываться. Надо благой разум иметь, а не человеческий.
– Нет сил смирить  себя.
– Не надо свои страхи слушать. Страшно идти на войну: а вдруг убьют?
Помните воина Евгения? В прошлую сессию я познакомилась с его наставником Антонием. Исключительной веры человек, апостольского духа. Он обрел веру в Чечне… Перенес такие страдания! Он рассказывал, что Евгений очень внимательно слушал Евангелие и все запоминал. А потом совершил этот поступок – не снял креста по требованию пленивших его врагов.
Ищите верующих. Их жизнь не слаще нашей. Кто сейчас согласится, как отец Николай с острова Залита, почти полвека провести на одном месте? Местные жители, рыбаки, конечно, относились к нему не очень хорошо. Все это было, а он служил себе и служил и стал настоящим светильником.
Ищите таких людей, отмечайте в них Божию искру. Господь их нам посылает. Очень мало наставников, которые наставляют по истине Божией, а не по тому, что человек хочет от него услышать.
Тем, кто  уходит из монастыря, родственники и духовники порой говорят: «Ну ладно, успокойся, конечно, ты прав, тебе там было трудно». Старец Николай был не таким: «Иди мирись». Матушка Фекла, настоятельница нашего монастыря, не такая была. Однажды у нас появился один монах, который мне сразу понравился, очень верующий, но сбежал из монастыря, видно стало невмоготу. Матушка же ему сразу сказала: «Беги, бросайся в ноги к братии!»
Чаще  всего в другом монастыре или  храме тебя, будь ты монахиня или даже схимонахиня, пожалеют, обласкают: «Ах ты, бедная, тебя там обидели! Не можешь там – побудь у нас на приходе». Нет, чтобы сказать прямо: «Ты не прав. Беги назад». Мало у кого такая твердая позиция. В основном скажут то, что ты хочешь услышать. Поэтому мы такие нерешительные, поэтому можно уйти из монастыря или боятся. Совершить правильный поступок – значит превзойти себя, осознать правду и вернуться.
Я думаю, что тот инок совершил правильный поступок, вернулся, потому что больше я его не видела.
Замечательно, если встретится такому беглецу старец, который его остановит, скажет: «Хватит тебе бегать из монастыря в монастырь. Куда попал, туда и возвращайся». Тогда у человека начнется духовный рост, и человек глубже поверит в Бога. А так – останется таким, каким был.
Жаль, что  я не нахожу в окружающих поддержки  в этом вопросе. Чаще в жизни сталкиваешься с тем, что те, к кому прибегают такие несчастные, их жалеют. Надо было вернуть – не тебя обидели, а ты обидел, не ты терпишь, а тебя терпят. Вот правильная православная позиция. Как Россия выстояла? Да, вот благодаря таким стойким монахам. Если их не будет, и все уйдут на приходы, потом и приходы развалятся. Вот кого бы я хотела видеть в священстве и в миру, а не тех, которые нас жалеют и идут на поводу у наших обид.
Я тоже проходила этот процесс обид и непонимания. Но по воле Божией мне повезло. Если бы меня пожалели, я бы не жила сейчас в монастыре. Где-нибудь, конечно, трудилась, делала что-то хорошее и нужное приходу. Но, слава Богу, не совершила я этого ужасного поступка. Это и есть осознание и отречение. Я эту ступень прошла, почему и считаю ее самой главной.
Нам надо выстаивать в самом главном. Если уж начал делать дело, пошел в  монастырь, как угодно, но не уходи  из него, терпи. Даже если тебя выгонят, ищи возможность остаться в монастыре, в этом или в другом, ищи монашеской жизни. Сохрани то первое чувство, с которым ты уходил из мира в монастырь, когда ты всех любил, когда все было чудом.
Источник http://www.pravmir.ru/