...Искусство — единственная серьезная вещь в мире, но художник — единственный человек в мире, никогда не бывающий серьезным. Оскар Уайльд
Видеть в жизни больше, чем бытие - идеал, красоту, небесный промысел - это одно составляет предмет Искусства
...Искусство, не имея никакой настоящей причины - может быть, есть самое очевидное доказательство бытия Бога. Мастер Каморки

воскресенье, 31 марта 2013 г.

«Бэтман Аполло», новый роман самого невидимого русского писателя

"Что значит - гламурная революция? 
Ее что, делают гламурные б...? - Нет. 
Сама революция становится гламуром. И гламурные б... понимают, что если они и дальше хотят оставаться гламурными, им надо срочно стать революционными"
«Бэтман Аполло» В. Пелевин

Из всех рекламных слоганов, которыми сопровождался выход новой книги Виктора Пелевина, самым интригующим оказалось словосочетание «гинекология протеста». То, что в романе будут «загадки сознания», «любовь, которая сильнее смерти» и политические каламбуры, было понятно и так. А вот обещание, что разговор пойдет о «протесте», не могло не вызвать читательского любопытства.
Читать далее: http://izvestia.ru/news/547637#ixzz2P8CHGjzO


Но смешнее всего было, с каким выражением Ксения Ларина (ЭХО-Москвы) воспроизвела эту цитату. Как будто лично ее это касается самым непосредственным образом. Мастер Каморки
Отрывок I

– А против чего конкретно протест? – спросил я. – Они не сказали.
Энлиль Маратович наморщился.
– Какая разница. Я туда не смотрел.
– Вам что, не интересно?
– Я и так знаю. Вернее, не знаю, но все равно знаю.
– Не понимаю, – сказал я растерянно.

Энлиль Маратович посмотрел на меня с грустью.
– Как ты еще молод, Рама. Вампир должен уметь не только прикидываться дураком – что, кстати, выходит у тебя замечательно. Он должен быть умнее любого из прислуживающих ему халдеев. Ты знаешь, откуда берется протест?
Я пожал плечами.

Энлиль Маратович легонько провел пальцем по струнам. Балалайка откликнулась – тревожно и зло.
– Дракула объяснил тебе, что этот мир – мир страдания, – сказал он. – Любая радость в нем мимолетна. Она берет начало в боли и растворяется в ней. Но люди находятся в постоянном окружении образов счастья. Ритуал потребления учит человека изображать восторг от того, что по сути является навязанной ему суетой и мукой. Все массовое искусство обрывается хеппи-эндом, который обманчиво продлевает счастье в вечность. Все другие шаблоны запрещены. Вроде и дураку понятно, что за следующим поворотом дороги – старость и смерть. Но дураку не дают задуматься, потому что образы радости и успеха бомбардируют его со всех сторон.

– Я помню, – сказал я. – Это как помидоры, которые лучше растут под мажорную музыку.
– Именно, – кивнул Энлиль Маратович. – При такой обработке человек дает больше баблоса. Но на самом деле счастье – лишь блесна. Анимация на экране, свисающем с прибитого к голове кронштейна. К этому экрану приблизиться невозможно, потому что, куда бы ты ни шел, экран будет перемещаться вместе с тобой.

– Вы хотите сказать, счастливых людей вообще нет?
– Есть временно счастливые. Ни один человек в мире не может быть счастливее собственного тела. А человеческое тело несчастно по природе. Оно занято тем, что медленно умирает. У человека, даже здорового, почти всегда что-нибудь болит. Это, так сказать, верхняя граница счастья. Но можно быть значительно несчастнее своего тела – и это уникальное человеческое ноу-хау.

– А какая тут связь с протестом?
– Самая прямая. В повседневной действительности человек испытывает вовсе не тот перманентный оргазм, образы которого окружают его со всех сторон. Он испытывает постоянно нарастающие с возрастом муки, кончающиеся смертью. Такова естественная природа вещей. Но из-за бомбардировки образами счастья и удачи человек приходит к убеждению, что его кто-то обманул и ограбил. Потому что его жизнь совсем не похожа на рай из промывающего его голову информационного потока.

– Это точно, – вздохнул я.
– Протест и есть попытка прорваться от ежедневного мучения к блаженству, обещанному всей суммой человеческой культуры. Удивительно подлой культуры, между нами говоря – потому что она гипнотизирует и лжет даже тогда, когда делает вид, что обличает и срывает маски.

– Но разве не важно, против кого протест?
– Протест всегда направлен против свойственного жизни страдания, Рама. А повернуть его можно на любого, кого мы назначим это страдание олицетворять. В России удобно переводить все стрелки на власть, потому что она отвечает за все. Даже за смену времен года. Но можно на кого угодно. Можно на кавказцев. Можно на евреев. Можно на чекистов. Можно на олигархов. Можно на гастарбайтеров. Можно на масонов. Или на каких-нибудь еще глупых и несчастных терпил. Потому что никого другого среди людей нет вообще.

– А под каким лозунгом начнутся события?
– Это пусть Самарцев вникает. Важно дать людям чувство, что они что-то могут. Без эмоциональной вовлеченности в драму жизни ни гламур, ни дискурс не работают. Здесь халдеи совершенно правы. Пусть люди поверят в свою силу. Дайте офисному пролетарию закричать “yes we can!” в промежутке между поносом и гриппом. И все будет хорошо. Люфт в головах уйдет. Народ опять начнет смотреть сериалы, искать моральных авторитетов в сфере шоу-бизнеса и строгать для нас по ночам новых буратин. А мы надолго скроемся в самую плотную тень…

– Но зачем же по яйцам бить? – спросил я совсем тихо.
– Затем, – сказал Энлиль Маратович, – что в идеале все действия властей должны вызывать тягостное недоумение и душевную скорбь, терзая людские сердца необъяснимой злобой и тупостью… Главная задача российского государства вовсе не в том, чтобы обогатить чиновника. Она в том, чтобы сделать человеческую жизнь невыносимой.

– И тогда, – продолжил я язвительно, – ум “Б” выделит еще больше страдания, и мы, хозяева жизни, всосем его в виде баблоса?
Энлиль Маратович посмотрел на меня долгим взглядом.
– Нет, Рама, совсем нет. Свой баблос мы отобьем и так. Мы это делаем из сострадания к людям. То, о чем я говорю – это уникальная особенность российской культуры. Мы называем ее “Щит Родины”.

– От чего же он защищает людей?
– От них самих, Рама. Людьми надо управлять очень тонко. Если слишком их угнетать, они восстанут от невозможности это вытерпеть. Но если слишком ослабить гнет, они провалятся в куда большее страдание, ибо столкнутся с ужасающей бессмысленностью жизни… Такое бывало на древнем Востоке с представителями царских фамилий. И с некоторыми великими вампирами тоже – ты, я думаю, в курсе. Следует избегать обеих крайностей.
Он дернул струну, издав протяжный звук.

– Был у нас однажды лимбо-мост с американскими вампирами. Они и говорят – мол, слишком у вас в России ум “Б” страдает. А Локи к тому времени уже напился – и как брякнет: “И пусть себе страдает, сука, мы его для того миллион лет назад и вывели…” Прямо при бэтмане, хе-хе…
– При ком?
– Неважно. Сказано грубо, но верно. Дракула говорит правду, Рама. Главная функция ума “Б” – излучать боль. Во всех национальных укладах происходит именно это – только с разной культурной кодировкой…
Энлиль Маратович снова тронул струну и грустно посмотрел вдаль.

– Но человек не может просто излучать страдание, – продолжал он. – Он не может жить с ясным пониманием своей судьбы, к которой его каждый день приближает распад тела. Чтобы существование стало возможным, он должен находиться под анестезией – и видеть сны. В каждой стране применяют свои методы, чтобы ввести человека в транс. Можно выстроить культуру так, что люди превратятся в перепуганных актеров, изображающих жизненный успех друг перед другом. Можно утопить их в потреблении маленьких блестящих коробочек, истекающих никчемной информацией. Можно заставить биться лбом в пол перед иконой. Но подобные методы ненадежны и дают сбои. А российская технология гуманнее всего, потому что срабатывает всегда и безотказно.
– А в чем она? – спросил я.

– Она в том, Рама, что здесь выводится предельно рафинированный и утонченный, все понимающий тип ума. Вспомни Блока: “Нам внятно все – и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений…” А потом он ставится в абсолютно дикие, невозможные и невыносимые условия существования. Русский ум – это европейский ум, затерянный между выгребными ямами и полицейскими будками без всякой надежды на спасение. Если хочешь, мы уникальные и единственные наследники всего ценного и великого, созданного человечеством. Не только, так сказать, пятый Карфаген, но еще и шестой Метрополис и седьмой Корусант. Опущенный в бездонную и беспросветную ледяную жопу.

Я чувствовал, что не в силах спорить со старым мудрым вампиром – мои вопросы отлетали от него, как горох от танка.
– Но зачем надо было опускаться в эту жопу? Зачем эти выгребные ямы и полицейские будки? Разве не лучше было бы без них?
Энлиль Маратович посмотрел на меня прищурившись, словно не в силах поверить, что на свете бывает такая наивность.
– Нет, Рама. Не лучше. Именно эти ямы и будки делают свойственное нашей культуре страдание таким интенсивным и острым.
– Но для чего?
– Такова географическая неизбежность. Посмотри на наш огромный простор. Только очень сильная боль способна дойти из находящегося во Владивостоке ума “Б” до московской Великой Мыши.

– Не слишком ли большая плата…
– Нет, не слишком. Русский ум именно в силу этой своей особенности породил величайшую в мире художественную культуру, которая по сути и есть реакция души на это крайне сильное и ни с чем не сравнимое по своей бессмысленности страдание. О чем вся великая русская классика? Об абсолютной невыносимости российской жизни в любом ее аспекте. И все. Ничего больше там нет. А мир хавает. И просит еще.

– Для чего им? – спросил я.
– Для них это короткая инъекция счастья. Они на пять минут верят, что ад не у них, а у нас. Но ад везде, где бьется человеческая мысль. Страдает не одна Россия, Рама. Страдает все бытие. У нас просто меньше лицемерия и пиара.
– Но ведь в России все думают, что эта жуть только у нас, – сказал я.
– Да, – согласился Энлиль Маратович. – Для российского сознания характерно ощущение неполноценности и омраченности всего происходящего в России по сравнению с происходящим где-то там. Но это, Рама, просто одна из черт русского ума, делающих его судьбу особенно невыносимой. И в этой невыносимости залог трудного русского счастья.
– Почему?

– Потому что русский человек почти всегда живет в надежде, что он вот-вот порвет цепи, свергнет тиранию, победит коррупцию и холод – и тогда начнется новая жизнь, полная света и радости. Эта извечная мечта, эти, как сказал поэт Вертинский, бесконечные пропасти к недоступной весне – и придают жизни смысл, создавая надежду и цель. Но если тирания случайно сворачивает себе шею сама и цепи рвутся, подвешенный в пустоте русский ум начинает выть от подлости происходящего вокруг и внутри, ибо становится ясно, что страдал он не из-за гнета палачей, а из-за своей собственной природы. И тогда он быстро и незаметно выстраивает вокруг себя новую тюрьму, на которую можно остроумно жаловаться человечеству шестистопным ямбом. Он прячется от холода в знакомую жопу, где провел столько времени, что это для него уже не жопа, а уютная нора с кормящим его огородом, на котором растут злодеи и угнетатели, светлые борцы, скромный революционный гламур и немудрящий честный дискурс. Где есть далекая заря грядущего счастья и морщинистый иллюминатор с видом на Европу. Появляется смысловое поле, силовые линии которого придают русскому уму привычную позу. В таком положении он и выведен жить…

Отрывок II

– Главная задача российского либерального истеблишмента, – начала она, плавно развернувшись на триста шестьдесят градусов, – не допустить, чтобы власть ушла от крышующей его чекистской хунты. Именно поэтому все телевизионно транслируемые столпы либеральной мысли вызывают у зрителей такое отвращение, страх и неполиткорректные чувства, в которых редкий интеллигентный человек сумеет признаться даже себе самому. Это и есть их основная функция…

Она расстегнула пиджак, сбросила его с плеч, и тот плавно стек на пол. Теперь на ней остались только еле скрепленные друг с другом прозрачные полоски с красными звездами из ворсистого материала. Это выглядело и красиво, и страшновато – звезды походили на что-то среднее между цветами и язвами.

– Как только под чекистской хунтой начинает качаться земля, – продолжала девушка, делая такие движения бедрами, словно на них крутился невидимый обруч, – карголиберальная интеллигенция формирует очередной «комитет за свободную Россию», который так омерзительно напоминает о семнадцатом и девяносто третьем годах, что у зрителей возникает рвотный рефлекс пополам с приступом стокгольмского синдрома, и чекистская хунта получает семьдесят процентов голосов, после чего карголибералы несколько лет плюются по поводу доставшегося им народа, а народ виновато отводит глаза…

Теперь она вращала бедрами с такой скоростью, что прикрывающие ее тело полоски ткани практически ничего уже не прятали.

– Потом цикл повторяется, – продолжала она, с трудом удерживая дыхание. – Карголиберальное и чекистское подразделения этого механизма суть элементы одной и той же воровской схемы, ее силовой и культурный аспекты, инь и ян, которые так же немыслимы друг без друга, как Высшая школа экономики и кооператив «Озеро»…

Она сделала заключительное движение бедрами – очень быстрое, словно сбрасывая невидимый обруч, – развернулась и пошла прочь.

– Понятно, – сказал Энлиль Маратович. – Будут носить все светлое и левое. Дальше не надо.

Прямоугольник света на потолке замер.

– Почему у вас в слове «гламур» твердый знак, а в слове «гражданка» – этот значок?

– Ну это такие ололо из молодежной культуры, – ответил Самарцев. – Мы их называем мемокодами.

– Мемокод? – переспросил Энлиль Маратович. – Что это?

– Такой… Ну как сказать… Такой спецтэг, который указывает, что данная информация исходит от молодых, светлых и модных сил. Из самых недр креативного класса.

– А для чего это надо?

– С помощью таких тэгов можно повышать уровень доверия к своей информации, – сказал Самарцев. – Или понижать уровень доверия к чужой. Если вас в чем-то обвинят не владеющие культурной кодировкой граждане, вам достаточно будет предъявить пару правильных мемокодов, и любое обвинение в ваш адрес покажется абсурдным. Если, конечно, на вас будет правильная майка и вы в нужный момент скажете «какбе» или «хороший, годный».

– Рама, ты понимаешь, что он говорит? – спросил Энлиль Маратович.

Я кивнул.

– Креативный класс – это вообще кто?

– Это которые качают в торрентах и срут в комментах, – ответил я.

– А что еще они делают?

– Еще апдейтят твиттер.

– А живут на что?

– Как все, – сказал Калдавашкин. – На нефтяную ренту. Что-то ведь дотекает.

– Они и в Америке сейчас поднялись, – добавил Самарцев. – Типа римский народ. Требуют велфэра и контента, как раньше хлеба и зрелищ. У них вся демократия теперь вокруг этого.

– Понятно, – сказал Энлиль Маратович. – Вот так всегда и говорите – коротко, ясно и самую суть. А то слышу со всех сторон про этих интернет-сексуалов, а кусать лень.

Комментариев нет:

Отправить комментарий